Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо


    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

    В предлагаемой статье рассматривается поэтическое наследие представителей второй (послевоенной) эмиграции. Долгие годы их творчество на родине находилось под запретом, но, как всякое истинное творчество, оно несет в себе непреходящие ценности и является неотъемлемой частью русской литературы XX века. Разговор о поэтах второй волны эмиграции будет полезен и интересен на уроках литературы, уроках внеклассного чтения, как материал для проектно-исследовательской работы учащихся старших классов.


    Т.В. Гордиенко
    канд.филолог. наук, профессор РГУТИС, Москва

    Россия в творчестве поэтов второй волны русской эмиграции

    Ключевые слова: вторая волна русской эмиграции, лагеря для перемещенных лиц, чужбина и одиночество, поэты старшего поколения, ностальгические мотивы, тема России, влияние англоязычной культуры.


    Возвращение духовных ценностей русской эмиграции на родину, начавшееся в девяностые годы XX в. в возрождающейся России, изменило укоренившийся взгляд на литературу второй волны. Сложившееся мнение о том, что эта среда не выдвинула крупных фигур, было поколеблено благодаря открывшимся архивам и появившейся возможности более полно знакомиться с творчеством поэтов и прозаиков, драматургов и критиков, эссеистов и публицистов, о которых прежде или ничего не было известно, или было известно до обидного мало. Причина этой неизвестности объясняется особенностями второй эмиграции. Ее составили остарбайтеры, угнанные насильно в Германию или оказавшиеся в плену и бежавшие от большевистского режима в поисках свободы и лучшей доли на Запад. Война закончилась победой страны, которая была их родиной, но вернуться домой могли не все: пленных сталинский режим преследовал, считая неполноценными гражданами. По возвращении их отправляли в тюрьмы «на исправление», и в глазах многих соотечественников они оставались предателями и отщепенцами. Большинство из них после окончания войны с трудом получили статус ДИ-ПИ (Displaced Persons) (перемещенные лица) и стали «невозвращенцами».

    Оказавшись по ту сторону «железного занавеса», не имея ни крова, ни профессии, ни опоры близких, они обрекли себя на скитальческую жизнь и постепенно стали обживать чужие города и страны, испытывая постоянный страх перед насильственной отправкой в СССР.

    Среди них было немало литературно одаренных людей, но «перемена географического и социального окружения» не способствовала творчеству. Все надо было осваивать в одиночку, ибо, как напишет позже Валентина Синкевич:

    Кто мы? В Европе, в Америке — кто мы?
    Где мы в гостях? И когда были дома?
    Дом разбросал нас по белому свету
    и притворялся, будто нас нету.
    Не было вырванных с корнем нас.
    Дом наш тогда никого не спас...
    («Нам бы писать, как бродили по свету»...)

    В другом ее стихотворении выражены те же чувства:

    А нас чужим давило бытом,
    сбивало с речи, и с пути, и с ног.
    Но карта — нет, еще не бита
    и Слово не покинуло порог
    пустого, старенького дома —
    он обречен уже на слом.
    Но мы стоим, как будто нету слома, —
    во всем отчаяньи своем!
    («Вокруг чужая речь, своя ли...»)

    На их судьбу наложили отпечаток разные события; говоря о своем поколении, Николай Моршен отождествляет себя с теми, кто «прожил мало: только сорок лет», но пережил столько, что счет надо вести на сотни лет:

    Он прожил три войны, переворот,
    Три голода, четыре смены власти,
    Шесть государств, две настоящих страсти.
    Считать на годы — будет лет пятьсот.

    Как они жили? Печататься удавалось изредка, в немногочисленных русскоязычных газетах и журналах, в малотиражных сборниках, издававшихся ими же самими на скудные средства. Почти все авторы «держали прицел на читателя в России» (В. Перелешин), а до родных мест их произведения не доходили. После революции 1917 г. Россию покидали литераторы признанные, снискавшие мировую известность, и даже их, именитых, маститых (Бунина, Зайцева, Шмелева, Мережковского), замалчивали и запрещали. Что же могло ожидать тех, чей талант раскрылся на чужой земле... Тем более, что, боясь возвращения в СССР, почти все они подписывались псевдонимами и истинные имена открывали неохотно. И все-таки они выстояли.

    Редкие экземпляры их книг, изданных за рубежом, оседали в центральных библиотеках Москвы и Ленинграда, доступ к ним был закрыт. Официально они были запрещены, хранились в закрытых фондах, и лишь редкие читатели имели возможность ознакомиться с ними по специальному разрешению. И тем не менее постепенно в СССР о них узнавали.

    Одним из первых публикаторов поэтов второй волны стал поэт, редактор и издатель Е.В. Витковский, который еще в 70-е годы сумел установить личные контакты с некоторыми авторами. Он не только состоял с ними в переписке, но и, проявляя исследовательскую настойчивость, отыскивал ценнейшие материалы в эмигрантских газетах и журналах — в «Гранях», в «Новом журнале», в поэтических антологиях, вышедших в США: «На Западе» (1953 г., составитель Ю. Иваск), «Содружество» (1966 г., составитель Т. Фесенко), в ежегоднике «Встречи»1, особенно в первых двадцати выпусках, которые формировались в основном из произведений авторов второй эмиграции.

    Уже первые исследовательские работы, касающиеся творчества «неизвестного поколения», появившиеся за рубежом и в России (их авторы Роман Гуль, Вадим Крейд, Иван Толстой, Евгений Витковский, Владимир Агеносов, Татьяна Буслакова и др.), показали, что поэтическое наследие второй эмиграции является существенным вкладом в историю русской литературы XX в. Большое значение имеют свидетельства самих писателей и поэтов — Татьяны Фесенко, Леонида Ржевского, Ирины Сабуровой, Валентины Синкевич, чьи статьи, очерки, книги мемуарного характера содержат ценнейшие материалы, необходимые современному исследователю.

    Постепенно мы начали знакомиться с их творчеством. Читатели России получили поэтические сборники Ивана Елагина (1918-1987, Матвеев), Дмитрия Кленовского (1893-1977, Крачков-ский), Николая Моршена (1917-2001, Марченко) и др. Раскрывается «последняя тайна русской литературы» (М. Бабичева), известность приобретают представители блестящей плеяды поэтов, которые мечтали о признании и боялись забвения.

    Сергей Бонгарт писал о желании вернуться в Россию стихами, но надеялся на это мало:

    Тлеют давно страницы,
    Выцвело имя поэта,
    Лирик скончался в Ницце,
    Трагик в Бельгии где-то.
    Слава их редко тешила,
    Статуи им не высила,
    На шеи наград не вешала,
    Не клала венков на лысины.
    Жили с мечтой о чуде —
    Хоть в виршах восстать из мертвых!
    Только стихи, как люди, —
    Мало стихов бессмертных.

    У Игоря Чиннова эта тоска и надежда на возвращение домой его произведений звучит не менее пронзительно:

    В Россию — ветром — строчки занесет...
    Эх, эмигрантские поэты!
    Не ветром, а песком нас занесет.
    И стаю строчек у глухих ворот
    Засыплет временем, бесчувственным, как лед,
    Как злые зимние рассветы.
    Засыплет нас... Но вдруг — раскопки!

    Особенно эти чувства у многих обострились в конце жизни, например у Дмитрия Кленовского — поэта старшего поколения, почти единственного из всех, кто сформировался как поэт еще на родине и был там широко известен еще до отъезда. Неизбежный уход из жизни и желание не быть забытым — постоянный мотив его произведений последних лет:

    Поезд мой в неизбежное,
    Отходит без опоздания.
    Скорей хоть что-нибудь нежное
    Скажите мне на прощание.

    Такими же чувствами пронизана и эпитафия «На смежных могилах», где автор сравнивает труд поэта и садовника. В ней всего две строфы. В первой он говорит о том, как трудились каждый над своим — поэт над словом, а садовник над саженцем. Во второй строфе речь идет о том, что остается после их смерти: каждый славен своими делами, которые и есть продолжение жизни:

    Мы ушли. Но на какой-то срок
    На земле неистребимо вешней
    Сохранился: я — десятком строк,
    Он — посаженною им черешней.

    Человек, вечность, величие природы, смерть, война, любовь, творчество — жизнь во всех ее проявлениях становилась темой для поэтов. Но Юрий Иваск в предисловии к поэтической антологии «На Западе» обратил внимание на три, с его точки зрения, основные темы, которые доминируют у поэтов второй волны: первая — это Россия, вторая и третья — чужбина и одиночество.

    В этом отношении характерно стихотворение В. Синкевич «Огонь», в котором не только соединены прошлое и настоящее, но выражена и уверенность в будущем. В нем «почти каждое слово несет несколько смыслов, синтаксис и ритм усложнены, автор стремится активизировать читательское восприятие, усиливает это повторами, глаголами в будущем времени: «все пройдешь», «забудешь степь», «полюбишь море», «будет в доме живой огонь», «будет хлеб сладок»:

    Ты идешь по дороге, зная горечь разлуки,
    ты пройдешь все — и не умоешь руки.
    Ты поймешь все — от молчанья до слова
    и найдешь хлеб, и найдешь кров
    у другого крова.
    Ты забудешь степь, полюбив моря и пустыни.
    Ты преломишь хлеб, горький хлеб.
    И отныне будет сладок он.
    И огонь гореть будет в доме.
    Будет в доме живой огонь.
    («Огонь»)

    К России в своем творчестве почти все возвращались постоянно. Однако отношение к России у дипийцев строилось на основании опыта жизни в СССР, поэтому при всей любви к родной земле, к ее близкой сердцу неповторимой природе, истории, народу нередко сквозит столь понятная горькая обида на обстоятельства, обрекшие их на скитания и вытеснившие на чужбину, хотя они всегда знали, что «над красными Россиями цветет белая черемуха» (В. Шаталов).

    Евгений Витковский привел в одной из своих статей слова из малоизвестной «Дипилогической азбуки» Ирины Сабуровой, фрагмент на букву «Р»: «Родина. Над утратой ее пролито немало горьких слез, но дипилогическое объявление о потере гласит так: «Потеряна горячо любимая родина. Умоляем не возвращать». Читать такие слова больно, но из песни слова не выкинешь.

    Так же, как и представители первой волны, вторые четко разделяют смысл названия страны: Россия и СССР. Хотя первые родились и сформировались именно в России, а жизнь вторых прошла в СССР, при советской власти, но несколько десятков лет, конечно, не могли затмить тысячелетнюю историю России, ее образ отразился в пейзажах, в обычаях, в приметах ушедшего быта.

    В поэтические воспоминания о Советском Союзе как о родине они вкладывают много автобиографических черт, того, с чем пришлось столкнуться самим: репрессии близких, отсутствие свободы слова, жестокость власти по отношению к собственному народу, особенно к тем, кто оказался в плену или был насильственно угнан на работы в Германию.

    Иван Елагин, отвечая своему другу Сергею Бонгарту, сказавшему ему, что он родился «под счастливой звездой», исчерпывающе описал эпоху: «я родился при шелесте справок, анкет, паспортов, в громыхании митингов, съездов, авралов и слетов» и «под острым присмотром начальственных глаз». И это не случайное высказывание, не минутное раздражение, а осознанная и глубоко выстраданная характеристика эпохи. Во многих стихотворениях Елагина («Амнистия», «Семейный архив», «Россия под зубовный скрежет...», «А называют землю Колыма» и других) «звучит суровое осуждение времени, из-за которого мы потеряли родину», — скажет В. Синкевич. Звучит осуждение и в стихотворении Н. Моршена «Русская сирень»:

    Сближаю ресницы и в радужном свете
    В махровом букете хочу угадать,
    Что в каждом загубленном ею поэте,
    Россия теряла опять и опять.
    Увы! Ничего она в них не теряла:
    В обломанных ветках не видела зла,
    Сгибала, срывала, ей все было мало,
    Ломала сирень — а та ярче цвела.

    Родившись «под красно-зловещей звездой государства», Елагин на всю жизнь запомнил, «как русские сосны качают верхи, как русские мальчики спорят о Боге, рисуют пейзажи, слагают стихи («Памяти Сергея Бонгарта»). Для него «и в Пенсильвании лист колдовской кружит, позванивая русской тоской». Одно из самых лирических стихотворений Елагина, отличающееся особой искренностью и глубиной чувств, о ностальгии, о том, что навсегда врезалось в память, как образ России — «окно с большим крестом посередине»:

    Мне незнакома горечь ностальгии.
    Мне нравится чужая сторона.
    Из всей — давно оставленной — России
    Мне не хватает русского окна.
    Оно мне вспоминается доныне,
    Когда в душе становится темно —
    Окно с большим крестом посередине,
    Вечернее горящее окно.

    Елагин в одном из интервью сказал, что вернее всего его поэзию следует отнести к гражданской лирике, которая охватывает вопросы всенародной жизни, и был уверен, что когда-нибудь его будут читать в России:

    ...Пойдут стихи мои, звеня,
    По Невскому и Сретенке.
    Вы повстречаете меня,
    Читатели-наследники.

    Эта мечта, к сожалению, осуществилась слишком поздно, до московского двухтомника «Иван Елагин», который вышел в 1998 г., поэт не дожил.

    Характеризуя вторую эмиграцию, Р. Гуль подчеркнул, что «эти новые беженцы отнюдь не стремились к воссозданию России за рубежом. Они хотели лишь обрести мир, безопасность, спокойную жизнь вдали от кошмаров Советской России». Однако отношение к Советской России не затмило для них воспоминания о малой родине — о городах, в которых они родились и жили до войны, до эмиграции. Севастополю, своему родному городу, посвящала лучшие строчки Лидия Алексеева:

    Мне только память о тебе — наследство,
    Мой дальний город, белый в синеве,
    Где и сейчас трещит кузнечик детства
    В твоей до камня выжженной траве...

    А Олег Ильинский вспоминает в стихотворении «Подмосковье» Новый Иерусалим, Истру, Волоколамск, леса под Рузой:

    Я прошлое возделывал, как сад,
    А в настоящем был, как столб, бездарен.
    Я эти виды видывал во сне,
    Я открывал их в мраморе и слове...
    Спокойно спит у памяти на дне
    Зеленая гробница Подмосковья 2.

    В их памяти навсегда осталась красота родной земли, «разве можно в землю не влюбиться?». «Мы вернемся, если будем живы, если к дому приведет Господь». «Городу детства Остру» посвятила не одно стихотворение В. Синкевич: «Только кажется, будто бы ветер навеки стер горькое, острое слово — Остер». «В городах-странах», в небоскребах поэту все равно видится «белый призрак берез», вспоминается и детство в Остре. Образ березы — традиционный для русской поэзии есть у Сергея Бонгарта. Поэт сравнивает себя с березкой, стоящей в большом городе у дороги. Незащищенная от бурь и ветров, «у машин проезжих на виду», она вызывает чувство обиды и горечи, хотя должна радовать своей красотой.

    Ей бы на холсте у Левитана
    Украшать какой-нибудь пейзаж.
    Или в русской выситься деревне,
    Где растут поэты от сохи,
    Где березы стройные издревле
    Опадали в песни и стихи.

    И, оглядываясь на свое прошлое и на свою судьбу, поэт завершает стихотворение словами:

    Я стою как будто бы на тризне
    У шоссе, где смрад и визг колес...
    Горько мне, что не сложились жизни
    Так как надо — даже у берез!

    С. Бонгарту «вспоминается юность все чаще, //мокрый Киев, веселый трамвай, //на зеленую площадь летящий», видится ему «крест с рябиной, где к небу лицом// в самой гуще кладбищенской чащи // похоронены мать с отцом», а калифорнийская осень напоминает киевскую и все чаще тянет домой.

    Ностальгические мотивы в поэзии второй эмиграции выражены слабее, чем в произведениях, созданных за рубежом представителями первой волны, где «все лишь Россией и дышит» (Б. Зайцев). Но и условия жизни были разными. Новые эмигранты оказались разрозненными, не было такого мощного объединяющего центра, как у первых в Париже. Их литературные опыты состоялись в лагерях для перемещенных лиц в Германии, печататься было негде, периодические издания появились не скоро после окончания войны, к тому времени их жизнь снова поменялась.

    Начиная с 1948 г. почти все литераторы второй волны обосновались в США и оказались в другой, англоязычной, среде, и далее их творчество складывалось не без влияния англоязычной культуры. Они, в свою очередь, влияли на американскую культуру. Происходило как бы взаимообогащение.

    В интервью, данном Ирине Чайковской3, В. Синкевич говорит о том, как ей «удалось жить в двух культурах: «В своей, которая останется со мной до конца, и в американской. В новой стране я смогла взять лучшее, то есть то, что я считаю для себя лучшим — литературу». И необычную ритмику своих стихов поэтесса объясняет влиянием «современной своевольной американской поэзии». Говоря о стихах Ольги Анстей, Синкевич обращает внимание на явно звучащую в них «русскую ноту при описании нерусского пейзажа» 4:

    Вот станциюшка
    И городок.
    Бежит речушка,
    Стоит прудок.

    Как видим, «обрусевшим» четверостишие становится благодаря существительным с уменьшительными, ласкательными суффиксами.
    Чувство родины неистребимо, и отголоски воспоминаний о родной земле, ее черты находим почти у каждого поэта второй волны.
    «Эмиграции осуждены на умирание, — писала З.Н. Шаховская, — и только посмертно то, чем они жили, то, для чего они жили, возвращается к истокам, не задержавшись навсегда в странах, где они были гостями».

    Некоторым представителям второй волны эмиграции повезло увидеть возрождение России и побывать в Москве, Петербурге и в других городах — на конференциях, на презентациях собственных книг, на многочисленных встречах с читателями. Охватившее их смятение чувств передано в стихотворении Синкевич «Нам бы писать — как бродили по свету»:

    Все мы одеты, обуты и сыты.
    И многое навсегда позабыто.
    И не спросит уже никто:
    как носилось чужое пальто?
    Где велико было? Где оно жало?
    Что — ностальгии осиное жало?
    Время бежало, бежало, бежало...
    Нас уже будто совсем не бывало.

    Времена глаголов характеризуют прошлое и настоящее, и совсем не неожиданностью, а закономерностью воспринимается заключительный аккорд:

    Нам бы отпраздновать нашу победу:
    Завтра в Москву безнаказанно еду.
    И возвращаюсь спокойно назад...
    Уже несколько лет подряд.

    1 Альманах «Встречи» издавался В. Синкевич до 2007 г.; с 1977 по 1983 г. назывался «Перекрестки».
    2 Новый журнал. - 1970. - Кн. 100. - С. 77.
    3 Seacull. - № 17. Сентябрь, 1-15, 2007.
    4 Синкевич В.А. ...С благодарностию были. — М., 2002. - С. 65.

     

    «Русская словесность» . – 2010 . - № 3 . – С. 40-44.

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование