Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо


    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

    С. В. Перевалова
    доктор филологических наук,
    профессор кафедры литературы Волгоградского ГСПУ


    Традиции русской классики XIX и XX веков в рассказе B.C. Маканина «Кавказский пленный»

    Ключевые слова: классика, традиции, автор, образ, интертекстуальный, солдат, природа, солнце.


    Сегодня проза B.C. Маканина представляет богатый материал для рассмотрения важнейших тенденций в развитии русской литературы последних десятилетий XX — начала XXI веков. Не только «отражение реальной действительности», но и взаимодействие с постмодернистской эстетикой помогают писателю воссоздать образ меняющегося мира и неизменных начал человеческой души. В произведениях B.C. Маканина, продолжающего традиции русской повествовательной прозы, приемы интертекстуальной «игры» подчеркивают его неизменную обращенность к «универсально-онтологическим вопросам» (Н.Иванова) бытия. Доказательством служит и рассказ «Кавказский пленный», созданный писателем осенью 1994, до декабрьских событий в Чечне. Здесь многое вырастает из переосмысления и трансформации того литературного материала, что связан с творчеством первооткрывателей «кавказской темы» в отечественной словесности и заставляет прочитать произведение в первую очередь в «контексте Пушкина — Лермонтова — Толстого» (И. Роднянская). Но уже в заглавии, где вместо «пленника» (в словарях современного русского языка оно значится как «устаревшее») звучит «пленный», улавливаются эмоционально насыщенные переживания автора, осмысливающего трагические события истории XX века — века мировых войн и тяжелейших социальных экспериментов. В своем рассказе, отразившем предощущение военных действий на Кавказе, Маканин напомнил о том, что пленные, убитые, раненые — неизбежная реальность любой войны. Заглавие рассказа «Кавказский пленный», поддерживая связь далеких эпох, позволяет писателю восстановить в памяти современников и то, какой сильнейший эмоциональный всплеск в русских пленных всегда вызывала мысль о свободе. Восклицание пушкинского героя: «Свобода! Он одной тебя/ Еще искал в пустынном мире!»1 — «рифмуется» с душевными терзаниями лермонтовского пленника, с тоской всматривающегося в тот берег Терека, где «свои»: «Ах! Как желал бы там он быть, / Но цепь мешала переплыть»2. Название рассказа В. Маканина вызывает ассоциации и с «Кавказским пленником» Л.Н.Толстого, в первую очередь связанные с его образцовым русским воином Жилиным, которого «никакие кандалы и кровавые мозоли не удержат», кто в любых условиях «с честью выживал, не проклиная и не позоря Отчизны»3.

    Но если заглавие рассказа «Кавказский пленный» подчеркивает связь с литературной традицией, то в сюжете своего произведения В. Маканин, словно «вывернув наизнанку ситуацию кавказского пленника, обыгранную в русской литературе»4, резко смещает акценты. Во-первых, пленным оказывается кавказский юноша, которого русский солдат Рубахин собирается как «валюту» использовать для вызволения задержанных боевиками «наших» грузовиков. Во-вторых, сам Рубахин тоже в «плену» — в добровольном плену кавказских гор. Это их красота, «величавость и немая торжественность» бередят и ранят сердце солдата, давно отслужившего положенный срок, и не позволяют ему, «старогодку», «навсегда уехать домой, в степь за Доном»5. В отличие от персонажей постмодернистских произведений, которым не хватает «чисто человеческого наполнения» (И. Кузнецова), B.C. Маканин создает яркие, живые образы. В данном рассказе «авторские описания нарочито бесстрастны — эмоции переданы персонажам»6 и представлены убедительно, волнующе, поскольку в основе их содержания — ценности. Рубахин, образ которого выдвигается на первый план рассказа, ценит красивое. Его взгляд постоянно, но будто «через запятую» фиксирует «красоту местности», «красивое место», где был в упор расстрелян ефрейтор Боярков, «красивые кроссовки» молодого пленника и его внешность: «очень красив» (С. 28). В начале рассказа, напомнив словами Достоевского («красота спасет мир») о том, что «красота» не только эстетическая, но и этическая категория, Маканин через мировосприятие своего Рубахина показывает, что в обществе, лишенном и «отблеска абсолютного смысла» (Б. Тарасов), понятие «красота» этическую составляющую утрачивает. Но все-таки, беря на вооружение нравственный опыт русской классики, писатель выражает веру в спасительное благородство человеческой натуры. Его Рубахин, всмотревшись в лицо кавказского юноши, увидел «человеческую красоту как таковую» (С. 31). Она пробуждает в этом военном человеке, кто может «порубать» не только за обедом (в рассказе звучит: «Хотя бы мясо порубай» — С. 29), незнакомое раньше чувство.

    Прежде Рубахин смотрел «только вперед», условно говоря, это был взгляд «из окопа», правда, различающий «залитое солнцем пространство», «щедрое солнцем пространство», «открытое солнечное место», но лицо пленного, в ком Рубахин рассмотрел не врага, а страдающего человека, расширяет горизонты мировосприятия солдата: он словно впервые увидел небо. Устремленность взгляда вверх сочетается с возвышенностью переживаний: Рубахин испытывает чувство сострадания к чужой душе, «донимаемой болью», которое приходит «очень кстати и откуда-то свыше» (Там же), многое изменив в этом «красивом и таком солнечном месте земли». Можно предположить, что в рассказе, автор которого продолжает нравственные традиции русской литературы, солнечный свет приобретает и тот особый смысл, что имеет солнце для христианина: «человек видит не Бога, но его бытийный тварный коррелят — Солнце...Мы смотрим на небо так, что между им и нами — Солнце»7. Не случайно к Рубахину чувство сострадания приходит «"как с неба", словно напоминая сегодняшним читателям: "невидимая" красота Христа "сквозит и тайно светит в совести и сострадании, бескорыстии и любви"»8.

    Возможно, симпатия, дружелюбный интерес к «другому» в рассказе Маканина должны напоминать современным читателям и о «Хаджи-Мурате» Л.Н. Толстого. Не случайно А. Марченко считает, что рассказ Маканина можно рассматривать и как «вариации на северокавказские темы Толстого»9. Думается, современный прозаик «пунктирно» восстанавливает систему взглядов классика на проблему «человек на войне», воплощенную не только в его «северокавказских» произведениях: в милосердии Рубахина, который на привале отдал молодому кавказцу «свои шерстяны носки. Сам остался в сапогах на босу ногу», «развязал пленнику руки», подумав: «освободить кому-то хотя бы только кисти рук и хотя бы только на время пути — приятно» (С. 34), — улавливается перекличка с «Войной и миром». В частности, со словами Кутузова-победителя об отношении к пленным наполеоновской армии: теперь «и пожалеть можно. Тоже и они люди», — произносит герой Л.Н. Толстого, увидев, как русский солдат, «смеясь и трепля по плечу француза, что-то ласково говорил ему»10. Развитие действия в «Кавказском пленном» Маканина подтверждает и вывод автора «Войны и мира» о том, что «война не любезность», это надо понимать и «не играть в войну». В условиях «надвигающейся опасности (и справа, и слева)» (С. 43) Рубахину «не до игрушек». Уловив в пленном «признак непредсказуемого поведения», он забывает о чувстве сострадания: весь «на инстинктах» солдат «притянул юношу к себе, <... > блокируя, обнимая горло. Сдавил...» (Там же).

    Идейно-эмоциональное содержание рассказа углубляет кольцевая композиция. Внешне за то время, что длится действие, ничего не изменилось: «Без перемен» (С. 44). Однако изменилось внутреннее состояние Рубахина, для которого словно «свет померк»: со страниц рассказа уходит солнечное сияние, что на протяжении всего действия было неотъемлемой характеристикой пейзажей. Автор сосредоточивает внимание читателей на самооценке, самоанализе персонажа, который с «досадой» осознает «озленность не на кого-то, а на себя» (С. 49), переживая «приступ пустоты» (B.C. Маканин). Душевная травма Рубахина — участника «гипотетической» войны, в образе которой обобщен трагический опыт XX века, определяется совсем не по-военному: «Устал он» (С. 45). «Прекрасное лицо» пленного юноши, приснившееся Рубахину, «уже не удерживалось долго перед его глазами», «Рубахин терял» (С. 48), — в этом авторском замечании улавливаются не только душевная опустошенность и ощущение дисгармонии мира, что испытывает персонаж, но и отзвуки трагических потерь, о которых поведала миру русская литература о Великой Отечественной войне, рассказывая, какой ценой оплачена неизбежная и необходимая на войне ненависть к врагу. Среди ее произведений — «Баллада о расстрелянном сердце» (1944) Н. Панченко, где звучит горестное признание фронтовика: «Убей его! — / И убиваю,/ Хожу, подковами звеня./ Я знаю: сердцем убываю./ Нет вовсе сердца у меня»11. Как говорят фронтовики Великой Отечественной, «это сейчас узаконен многозначительный медицинский термин "болезнь войны". В наше время термина не было, но болезнь-то была. Однако никто не помышлял о врачевании, она загонялась вглубь. Надлежало полагать, будто "пройденный этап" не оставил по себе душевных ран, психологических травм»12. В психологической травме Рубахина есть и отголоски безвременного ухода из жизни Бориса Кос-тяева, главного героя «Пастуха и пастушки» (1989) В.П.Астафьева. «Такое легкое ранение, а он умер...»13, — так говорят о молодом лейтенанте те, кто не видел, как «Борис топал вперед со своим взводом», «теряя людей, к иным солдатам даже не успевая привыкнуть»14, как внезапно обнаружил в себе эту неизлечимую «болезнь войны». «Просто тут, — показал на грудь Борис, — выболело» 15. В признании Рубахина отзовется боль памяти и главного героя «Веселого солдата» (1998) В.П. Астафьева, которому и в дни войны, и в послевоенные времена не забыть даты: «Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека. Немца. Фашиста. На войне»16. В этих словах героя соединяются и трагическая правда войны, и память о вечных ценностях жизни, зафиксированная В. Далем в словах народной мудрости: «Всякая война от супостата, не от Бога»17.

    В душевном состоянии Рубахина — отзвуки русской литературы не только о Великой Отечественной, но и о Гражданской войне. Герой рассказа М. Шолохова «Родинка» — восемнадцатилетний Николай Кошевой, узнав о том, что ему вновь предстоит вести свой красный эскадрон на банду белоказаков, как выдохнул: «Опять кровь, а я уже уморился так жить...»18. Рассказ В. Маканина «Кавказский пленный», вбирая в себя обширный литературный контекст, воспринимается как произведение антивоенной направленности: от еще «неначавшейся», «лабораторно» сконструированной войны «уморились» все персонажи. Со слов Алибекова читатели узнают: «Старики недовольны. Старики говорят, куда русские, туда и мы — и чего мы друг в дружку стреляем» (С. 15). Гуров и Алибеков, «давно знающие и уважающие друг друга», невесело шутят, поддерживая беседу: «Чай — это тебе не война, чай остывает» (С. 12). Даже неунывающий Вовка-стрелок («взяв оружие, он целил без лени» — С. 46), поймав в прицел «горца, стоящего на краю скалы» и «издевательски улюлюкающего», все-таки отрицательно отвечает на вопрос: «А тебе хочется в него попасть?» Вовка, помолчав, добавил: «Я и без пули, знаю, когда я попал» (С. 47). Читается в этом ответе мысль о том, что уладить любой конфликт можно и без стрельбы на поражение. Используя в своем рассказе приемы интертекстуальной «игры», Маканин образом своего Рубахина, бьющегося над вопросом о том, «зачем окликала» (С. 50) его красота кавказских гор, «окликает русских классиков, внимательно изучавших пропасть между культурами, обреченными на соседство, и способы ее преодоления»19. В упоминании об «операции по разоружению (еще с ермоловских времен она и назвалась "подковой") (С. 22)» можно видеть своего рода интертекстуальный «сигнал», отсылающий сегодняшних читателей к «Кавказскому пленнику» А.С.Пушкина: «Смирись, Кавказ: идет Ермолов!»20. Здесь уместным видится замечание Р. Гамзатова: «Десятки лет и Ермолов, и другие царские генералы не могли ни огнем, ни мечом покорить Кавказ. Нас покорила волшебная поэзия Пушкина»21. В рассказе В. Маканина призыв одного из персонажей: «Вов!... Покажь абрекам, как стрелять надо!» (С. 46), — возможно, напомнит читателям о М.Ю. Лермонтове: «он был отважный солдат, воевал на кавказской войне, и воевал жестко. Но самый удивительный, самый идеальный образ чеченца, кавказца Азамата и кавказской девушки Бэлы, — создал именно этот русский писатель»22. Недаром во время кровавых провокаций боевиков журналисты вспоминали: Радуев «был блокирован федеральными войсками в 2-3 километрах от Аксая, — раньше назывался Каменный Брод, где в русской крепости стоял с ротою Максим Максимыч. В этих местах разбойничал Казбич, здесь же погибла Бэла — пленница русского офицера. Печоринские места!»23. О Лермонтове у Маканина напоминает и расстрелянный в упор Боярков, не успевший оставить своего «завещания», да и некому оставить: у Лермонтова «Поедешь скоро ты домой», у Маканина домой и не собираются: война идет «который век». «Кавказская» гибель Бояркова сохраняет только лермонтовский мотив насильственной смерти («И чтоб меня не ждали...») и гнетущее чувство «усталости от войны — и людского "материала", и самой природы»24, которое попытался передать А. Учитель — создатель фильма «Пленный» (2008), в основе которого — рассказ B.C. Маканина.

    Понимая, что события «в Чечне являются худшим примером повторяемости конфликтов, неизжитых в прежнюю эпоху»25, B.C. Маканин, проза которого пронизана глубинными токами гуманистической русской классики XIX и XX веков, утверждает: в новом тысячелетии только доброта спасет мир.


    1 Пушкин А.С. Кавказский пленник // Пушкин А.С. Собр. соч.: В 6 т. — М., 1969. — Т. 3. —С. 8.
    2 Лермонтов М.Ю. Кавказский пленник // Лермонтов М.Ю. Собр. соч.: В 4 т. — М., 1969.—Т. 2.— С. 20.
    3 Небольсин С. Костылин и Жилин на Второй мировой войне // Литературная газета. 14-20 сент. 2005.
    4 Латынина А. Не игра, а прогноз художника //Литературная газета. — 7 июня 1995.
    5 Маканин B.C. Кавказский пленный // Маканин B.C. Кавказский пленный: Повести. — М., 2004. Далее ссылки на это издание в тексте статьи с указанием страницы.
    6 Латынина А. Указ. соч.
    7 Лосев А.Ф. Миф — Число — Сущность. — М., 1994. — С. 253.
    8 Тарасов Б. Пространство мысли Петра Чаадаева// Литературная газета. 11 марта 1992.
    9 Марченко А. Круглый стол: «Современная проза» // Вопросы литературы. 1995. Июль-авг. — С. 23.
    10 Толстой Л.Н. Война и мир // Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. — М., 1983. — Т. 7. — С. 198.
    11 Панченко Н. Баллада о расстрелянном сердце// Панченко Н. Стихотворения и поэмы. — М., 1988. — С. 81.
    12 Кардин В. Наваждение // Литературная газета. — 1996. — 19 июня.
    13 Астафьев В.П. Пастух и пастушка// Астафьев В.П. Собр. соч.: В 6 т. — М., 1992. — Т. 1. — С. 414.
    14 Там же. — С. 412.
    15 Там же.
    16 Астафьев В.П. Веселый солдат// Новый мир. — 1998. — № 5. — С. 3.
    17 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. — М., 1981. — Т. 1. —С. 230.
    18 Шолохов М.А. Родинка // Шолохов М.А. Собр. соч.: В 8 т. — М., 1955. — Т. 1. — С. 13.
    19 Латынина А. «Чеченец ходит за рекой» // Литературная газета. — 1999. — 3 сент. — 5 окт.
    20 Пушкин А.С. Указ. соч. — С. 25.
    21 Гамзатов Р. Верность таланту. — М., 1970.— С. 73.
    22 Пряхин Г. Писатель, слава Богу, не пророк // Литературная газета. — 2005. — 3-9 авг.
    23 Маркелов Н. «Где рыскает в горах воинственный разбой»»// Новый мир. 2008. — № 7. —С. 134.
    24Владимиров А. Война как чувство // Литературная газета. — 2008. — 6-11 ноября.
    25 Блиев М. Камень Барятинского//Роди-на. — 1995. — № 10. — С. 29.


    «Русская словесность» . – 2012 . - № 4 . – С. 23-27.

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование