Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо


    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

     

    А. Я. Эсалнек (Москва)

    Русский роман в аспекте интертекстуальности

    Ключевые слова: интертекст, роман, личность, цитата, реминисценция, аллюзия.


    Изучение и преподавание литературы в большинстве случаев предполагает ориентацию на теоретические принципы, накопившиеся в литературоведении к началу XX в. и постоянно обновляющиеся, поскольку научная мысль периодически рождает новые аспекты в подходе к литературе, обусловленные как движением самой литературы, так и рождением новых ракурсов в ее восприятии. К числу таких аспектов относится и тот, который получил название интертекстуальности. «Особенно расцвела интертекстуальность в наш рефлектирующий век, он же — век беспрецедентного преобладания средств коммуникации, знаков, изображений, кодов», — констатирует один из современных ученых (1). «Именно в этом столетии интертекстуальность становится центральной концепцией определенной картины мира, а именно — мира как текста» (2). По мнению исследователей, занимающихся жанровой проблематикой, интертекстуальность является ведущим конструктивным принципом в романе XX в. и в силу этого приобретает особое место в системе жанрообра-зующих принципов и способах его изучения: «категория интертекстуальности входит в круг обязательных при рассмотрении специфики романного жанра» (3) (речь идет в первую очередь о романе XXв.). Но интертекстуальность обнаруживается не только в XX в. и функционирует не только в качестве конструктивного принципа, о чем говорит история романа на протяжении многих веков его развития, в том числе в русской литературе.

    Освещение вопроса о соотношении интертекстуальности и романа нельзя не предварить краткими рассуждениями на тему о том, когда появилось это понятие и как оно трактуется в современной науке. В настоящее время не вызывает сомнений, что основы данной теории были заложены в трудах М.М. Бахтина и содержались в его мысли об ориентации любого высказывания на чужое слово, в идее «оговоренного», «двуголосого» слова и его «скрытой диалогичности» (4). Обоснование теории интертекстуальности состоялось в середине XX в. в работах французской исследовательницы Ю. Кристевой и ее учителя и единомышленника Р. Барта. Позднее в изучение этой проблематики включились многие зарубежные и русские мыслители Ж.Женетт, Л.Женни, М.Риффатер, Р.Лахманн, Н.Пьеге-Гро, А.Жолковский, Ю.Лотман, В.Топоров, Г. Косиков, И. Ильин, Н. Беляева, Н. Фатеева и др. Последние заслуживающие внимания из переведенных работ принадлежат Н.Пьеге-Гро и Р.Лахманн (5).

    Вследствие того, что интертекстуальность — это относительно «молодое» понятие, восприятие его весьма неоднозначно. Первоначальное и предельно широкое его толкование было предложено Кристевой: «Любой текст строится как мозаика цитации, любой текст — это впитывание и трансформация какого-нибудь другого текста. Тем самым на место понятия интерсубъективности встает понятие интертекстуалъности» (6). Оно разделялось и поддерживалось Бартом: «Любой текст—это интертекст: на различных уровнях, в более или менее опознаваемой форме в нем присутствуют другие тексты — тексты предшествующей культуры и тексты культуры окружающей; любой текст — это новая ткань, сотканная из побывавших в употреблении цитат. 

    Текст образуется из анонимных, неуловимых и вместе с тем уже читанных цитат» (7). Столь широкое, «безбрежное» понимание интертекста, как было замечено уже в 70-е гг., не представлялось продуктивным, т.к. не могло способствовать разработке реальных инструментов критического анализа. Естественно, что ключевой и принципиальный вопрос, который встал перед исследователями, — это вопрос о границах интертекста. Иными словами, возникла потребность охарактеризовать интертекст как нечто узнаваемое и опознаваемое, независимо от уровня эксплицитности или имплицитности, а также от степени осознанности его со стороны автора. В ходе научных поисков в этой области возникло немалое количество смежных терминов: гипотекст, гипертекст, транстекстуальность, архитекстуальность, паратекстуальность, метатекстуальность и т. п. В том же контексте особое значение приобрели такие понятия, как цитата, цитация, аллюзия, реминисценция, плагиат, пародия, травестия, стилизация, которые употреблялись и ранее и вне связи с теорией интертекстуальности, но стали особенно актуальными и востребованными в последнее время. Насколько четки их контуры и как они соотносятся между собой, установить не просто, особенно в произведениях XX в., когда интертекстуальность насыщает и перенасыщает многие произведения, и не только словесные. Источником интертекста нередко становится содержание литературы ушедшего XIX в., которое вызывает потребность в цитировании и отклике на него со стороны современных писателей. Этому способствует и новое миропонимание, активизировавшееся в конце XX в., опирающееся на философию постмодернизма, точнее деконструктивизма, воспринимающего мир как хаос, как нецентрированное, разнородное образование, как совокупность «цитат» разного рода. Одним из первых примеров и образцов произведений подобного типа считается «Петербург» А. Белого, в котором весьма причудливо соотносятся различные элементы и компоненты из произведений Пушкина, Гоголя, Достоевского и других авторов. В последние десятилетия таких произведений появилось достаточно много, что и служит аргументом и подтверждением особой роли интертекстуальности в XX в. Между тем надо признать, что открытие интертекстуальности состоялось гораздо раньше. Наличие ее можно обнаружить уже в рыцарском романе XII—XIII вв., затем в авантюрно-плутовском романе XVI-XVII вв. и позднее. Наибольший интерес с обсуждаемой точки зрения представляет так называемый классический роман XIX в., унаследовавший находки и открытия романа более ранних периодов, особенно XVIII в. На примере этого типа романа целесообразнее всего попытаться охарактеризовать присущий жанру романа тип интертекстуальности.

    Рассмотрение и сопоставление ряда классических романов, русских и зарубежных, позволяют заметить некую закономерность или, по крайней мере, тенденцию в обращении к интертексту, что, на наш взгляд, обусловлено содержательной спецификой или природой романного жанра. Согласно мнению большинства исследователей XVIII-XIX вв., начиная с Гегеля, Шеллинга, включая Белинского и Веселовского, а затем ученых XX в. (8), сущностное ядро романа составляет такая ситуация, которая предполагает наличие героя, обладающего определенным уровнем сознания и самосознания, выделяющегося в той среде, к которой принадлежит, и очень часто ощущающего дисгармонию со средой, с миром, подчас с самим собой. К нему более всего применимо понятие личности. Рядом с таким героем обычно присутствуют один-два персонажа (антагонист или протагонист), которые тоже обладают самосознанием и, следовательно, способны на интеллектуальный, эмоциональный или нравственный диалог с ним. Такие герои, как говорил Бахтин, обладают голосами или кругозорами. Именно их взаимоотношения составляют центр романной ситуации и дают материал для сюжета. Концентрация действия вокруг них придает роману центростремительность, что не исключает широты в изображении среды или общества. Обнажению и раскрытию их кругозоров помогает и интертекстуальность.

    Подтверждением этой мысли может служить содержание первого русского классического романа — «Евгения Онегина», создававшегося нашим великим поэтом около десяти лет. Однако, прежде чем обратиться к его рассмотрению, стоит вспомнить еще один классический роман того времени, типологически чрезвычайно близкий к роману Пушкина и имеющий «за плечами» более длительную романную традицию. Мы имеем в виду роман французского писателя Стендаля «Красное и черное» и его главного героя Жюльена Сореля, который и был той личностью, на которой сфокусировано внимание художника. В жизни Жюльена огромное место занимали книги, ссылки на которые наполняют текст, становясь интертекстом. Среди авторов книг — Наполеон, Руссо, Мольер, Вольтер, Вергилий и др. «Евгений Онегин» еще в большей степени пропитан интертекстуальными фрагментами подобного рода, судя по всему осознанными со стороны автора и опознаваемыми для читателей. Включение их в первую очередь мотивировано стремлением воссоздать пространство, оказавшее влияние на самосознание героев, т. е. культурный фон того времени, который можно было охарактеризовать упоминанием авторов произведений, находившихся в домашних библиотеках, а также персонажей, известных читателям. Что касается авторов, то это большей частью писатели и поэты (всего более 30 имен), в том числе античные (Гомер, Назон, Вергилий, Ювенал, Гораций, Феокрит), западноевропейские (от Петрарки до Гёте и Вальтер Скотта), русские (Княжнин, Фонвизин, Шаховской, Дмитриев, Языков, Жуковский, Вяземский, Баратынский и др.).

    Не менее часто в роли «культурных сигналов» выступают персонажи произведений — от Федры и Клеопатры (имеются в виду героини опер, которые ставились в то время на петербургской сцене) до Чацкого и Светланы — тоже около 30. Есть ссылки-референции на философов (Кант) и экономистов (Адам Смит). Присутствуют реминисценции (эксплицитные и имплицитные) из Шиллера, Данте, Шекспира, Руссо, Вяземского, Жуковского, Карамзина, Кюхельбекера, Грибоедова, в том числе автореминисценции («Кавазский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Руслан и Людмила»), а также реминисценции из фольклорных текстов. Особенно активно «работает» этот принцип в изображении Татьяны, которая, «воображаясь Юлией, Дельфиной» и подобными им героинями, питалась их мыслями и эмоциями. Сон Татьяны насквозь пропитан реминисценциями и аллюзиями из русских сказок. В. Недзвецкий9 обратил внимание на «внероссийское происхождение» некоторых образов из того же сна героини романа. Что касается Онегина, то и здесь в первую очередь присутствует ориентация на «иноязычных героев», а значит, реминисценции из романов Шатобриана, Байрона, Констана, Нодье. Нетрудно увидеть в романе Пушкина элементы пародий, в том числе — на классическую поэму, оду, на романтическую элегию. Интертекст обогащается за счет напоминания жанров, возникших еще в античную эпоху (ода, элегия, эпитафия, мадригал и др.), многочисленных имен античных богов и героев. Ко всему этому следует добавить эпиграфы к роману в целом и к каждой главе в отдельности.

    Указанный тип интертекстуальности можно обнаружить во многих романах русских писателей, прежде всего у Тургенева. В качестве примера уместно привести повесть «Ася», представляющую, как и другие повести 50-х гг., своеобразный микророман, поскольку здесь реализуется типичная романная ситуация. Герои (их, как и в большинстве романов — трое) читают «Германа и Доротею» Гёте, «Евгения Онегина» Пушкина. В их сознании и непосредственно в словах нередко возникают реминисценции из «Онегина» («А я хотела бы быть Татьяной»), из лирики, в частности Фета (повторяющийся мотив крыльев и полета), а также из немецких легенд (легенда о Лорелее) и западной живописи (упоминание «Га-латеи» Рафаэля). Тот же принцип просматривается и в других произведениях Тургенева, например в «Дворянском гнезде», где герои часто думают и говорят о литературе и музыке, а финал романа содержит явную реминисценцию из элегии Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных».

    Собрать все факты, имеющиеся в романах Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гончарова, и продемонстрировать их практически нереально. Но нельзя не признать, как уже замечено выше, весьма закономерным обращение к указанным видам интертекста, т.е. к прямым и скрытым цитатам, реминисценциям, аллюзиям, пародийным замечаниям и репликам, позволяющим раскрыть и продемонстрировать присущую роману ситуацию, подразумевающую привлечь интерес к личностному миру и самосознанию ведущих героев. Не исключено, что интертекстуальность обнаруживается и при изображении окружающей героев среды, но преобладающая тенденция заключается в привлечении именно культурных реалий и фактов, позволяющих представить внутренний мир главных героев.

    Завершая размышления на данную тему, целесообразно вернуться к цитированной статье Н.Беляевой и привести еще одну мысль, высказанную в ней, — мысль о том, что появление интертекстуальности как важнейшего жанрообразующего признака романа в XX в. обусловлено «исчерпанностью личностного романа», «завершенностью личностной версии романного жанра» и переходом к таким формам, где органическое единство создается преимущественным «сплавом гетерогенных и дискретных элементов»10. В реальности роман и в XX в. остается верен идее личности и ее изображению, в том числе в психологическом аспекте. В первую очередь это доказывает судьба западноевропейского романа XX в. В творчестве таких художников, как Р. Роллан, Ф. Мориак, Т. Манн, Д. Голсуорси, Г. Гессе, Г.Белль, Э.-М.Ремарк, Д.Фаулз и др., роман менялся, обогащаясь новыми видами психологизма, в частности под влиянием аналитической психологии К.Г. Юнга, но оставался ориентированным на исследование личностного мира человека нового XX в. В Советском Союзе, начиная примерно с конца 20-х гг., наступил период, названный Андре Жидом периодом деперсонализации, т.е. подчинения личности авторитарным нормам и принципам, при этом во многих случаях — подчинения добровольного, объяснимого сознательным участием людей в строительстве нового общества социалистического типа. В этих условиях роман уступил свое место другим жанрам, большей частью героической направленности, но эти жанры, не получая другого названия, очень часто именовались романами, хотя использовался термин роман-эпопея или просто героический эпос. В 60-е гг. XX в. животворным оазисом, в котором вырастали произведения романного типа, была литовская проза, познакомившая русских читателей с именами таких писателей, как Бубнис, Слуцкие, Авижюс и др. В русской литературе заметной датой в судьбе романного жанра стал 1975 г., когда был опубликован «Берег» Ю. Бондарева, с выходом которого началась активная дискуссия о романном мышлении, о Бахтине, о сути романа и его типологических качествах, по-прежнему ассоциировавшихся с изображением героев в личностном аспекте.

    Содержание дискуссии весьма полно отражено на страницах журнала «Вопросы литературы» тех лет (1975. № 2, № 6, № 9; 1976. № 1, № 3, № 6, № 9; 1977. № 1). Но настоящим прорывом в сферу романного мышления оказался, конечно, «Доктор Живаго» Б. Пастернака, где названные выше признаки и приметы интертекстуальности представлены весьма широко: в их числе многочисленные аллюзии и реминисценции из русской и зарубежной литературы, культуры, философии, теологии. Все это подтверждает мысль о том, что роман жил и будет жить ради того, чтобы и писатель, и читатель могли думать и размышлять о судьбах людей — думающих, страдающих, ищущих эмоционально-нравственных и умственных ориентиров, а это заставляет романистов искать и использовать разные типы интертекстуальности.

     

    1Жолковский А.К. «Чужих певцов блуждающие сны» //Жолковский А.К. Блуждающие сны и др. работы. — М., 1994. — С. 17.
    2Ржанская Л.П. Интертекстуальность // Художественные ориентиры зарубежной литературы XX в. — М., 2002. — С. 540.
    3 Беляева Н. Русский роман XX века: интертекстуальность как конструктивный принцип // Русскоязычная литература в контексте восточнославянской культуры. Сб. статей по материалам Международной Интернет-конференции 15-19 декабря 2006 г. — Томск, 2007. — С. 248.
    4 Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. — М., 1972. — С. 354-355.
    5Пьеге-Гро Н. Введение в теорию интертекстуальности. — М., 2008; Лахманн Р. Память и литература. Интертекстуальность в русской литературе XIX-XX веков. — СПб., 2011.
    6Кристева Ю. Слово, диалог и роман // Кристева Ю. Избранные труды. — М., 2004. — С. 167.
    7 Барт P. Barthes R. Texste // Barthes R. Euvres completes. T II. — Paris. 1994. — P. 1683.
    8 См.: Эсалнек А. Я. Основы литературоведения. Анализ романного текста. — М., 2004. — С. 9-19.
    9 Недзвецкий В. А. Любовь — крест — долг // Недзвецкий В.А. Статьи о русской литературе XIX — XX вв. — Нальчик, 2011. — С. 36.
    10 Беляева Н. Указ. соч.— С. 250.


    «Русская словесность» . – 2012 . - № 6 . – С. 11-15.

     

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование