Педагогический альманах ==День за Днем==
 
написать письмо


    Главная

    Новости

    Методика 

    За страницами учебников 

    Библиотека 

    Медиаресурсы 

    Школьная библиотека

    Одаренные дети

    Проекты

    Мир русской усадьбы

    Экология

    Методический портфолио учителя

    Встречи в учительской

    Статьи педагогов в журнале "Новый ИМиДЖ"

    Конкурсы профессионального мастерства педагогов

    Рефераты школьников

    Конкурсы школьников

    Альманах детского творчества "Утро"

    Творчество школьников

    Фотогалерея

    Школа фотомастерства

    Полезные ссылки

    Гостевая книга
    Sort

    Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru
    Фундаментный анкерный болт гост www.spbatlanta.ru.

      День за днем : Статьи 

      Статьи  


     

    Л.И. Скокова (Мценск)
    доктор филологических наук, профессор кафедры теории литературы филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

     

    Пушкин об иноязычной и простонародной лексике в романе «Евгений Онегин»

    Ключевые слова: иностранные слова, национальная русская лексика, общенациональный язык, язык художественной литературы, литературный язык, просторечие, народная речь.

    Первая половина XIX века была ознаменована для России процессом завершения формирования русской нации. Наметившись еще в XVIII веке, процесс этот в силу исторических и экономических условий развития России особенно бурно протекал в первой трети XIX века; именно в это время выкристаллизовывалось русское национальное сознание. Язык является одним из существенных, устойчивых признаков нации, вот почему вопрос о развитии национального языка для современников Пушкина был и вопросом о развитии нации. Соединение всего «истинно русского» с европейским образованием — тема, которая постоянно волнует Пушкина. Она наложила свой отпечаток и на суждения поэта о языке. Поэтому его художественная речевая практика нередко на первый взгляд противоречит его же полемически острым высказываниям о русском языке. Остановимся на одном из таких «противоречий» в романе «Евгений Онегин» — на отношении Пушкина к иноязычной лексике.

    Прежде всего обращает на себя внимание графическое выделение иностранных слов. Они либо обозначаются поэтом буквами латинского алфавита с соблюдением орфографии соответствующего языка, либо даются в русской транскрипции, но при этом слово выделяется курсивом. Характерно, что большинство выделенных таким образом иностранных слов приходится на первую главу, которая создавалась в 1823 г. Глава была закончена 22 октября. А в начале декабря этого же года Пушкин писал П. Вяземскому: «...я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали» (1). Между тем совершенно очевидна полемическая заостренность внимания на графически выделенных иностранных словах. Связывая эти слова с общественным и житейским бытом русского общества, Пушкин подчеркивает закономерность появления иностранных слов в русском языке. В самом деле, если есть в русской жизни иностранные гувернеры, то как обозначить их исконно русскими, «грубыми» словами:

         Сперва Madame за ним ходила,

         Потом Monsier ее сменил...

    Или

         Я мог бы пред ученым светом

         Здесь описать его наряд;  .

         Конечно, это было б смело,

         Описывать мое же дело:

         Но панталоны, фрак, жилет,

         Всех этих слов на русском нет...

    Покрой одежды заимствован из-за границы, вместе с ним заимствованы и названия одежды. Утверждая таким образом невозможность изолировать Россию от общеевропейских, бытовых в данном случае, связей, Пушкин тем самым утверждает и право на жизнь в русском языке иностранных слов. И делает это вполне сознательно.

    Иногда Пушкин графически выделяет иностранные слова, которые уже обрели терминологическую значимость. Онегин получил от Ленского «записку»:

         То  был приятный, благородный,

         Короткий вызов, иль картель...

    Поясняя русское выражение иностранным словом, поэт тем самым подчеркивает международное значение терминов (даже если, как в данном случае, это терминология дуэлянтов) и полемически ставит вопрос о бесполезности русификации терминов: картель «понятнее», короче и точнее, чем короткий вызов.

    Нужно отметить еще одну особенность выделения иностранных слов Пушкиным: примечания самого поэта к роману. В литературе о Пушкине уже замечено, что его авторские примечания никогда не бывают примечаниями в прямом смысле этого слова, нередко с их помощью поэт «помогает» читателю сформулировать какую-то мысль, останавливает внимание читателя на каком-то факте, слове. Так случилось и с примечаниями лингвистического характера к «Евгению Онегину».

    Интересно примечание 7. Само по себе оно ни о чем, собственно, не говорит и относится как будто к целой строфе, а не к одному слову. Но посмотрим на это примечание в контексте двух рядом стоящих строф (2). В строфе XXXVIII (первая глава) Пушкин пишет:

         Недуг, которого причину

         Давно бы отыскать пора,

         Подобный английскому сплину,

         Короче: русская хандра...

    Насмешливая улыбка Пушкина — верный помощник читателя: ведь хандра — вовсе не русское слово. Но и это не все. Следующую строфу Пушкин как бы невзначай завершает стихом:

    .. .Что вид их уж рождает сплин (7).

    Как будто и не было только что никакого «перевода». Больше того, чтобы читатель «не ошибся», поэт акцентирует его внимание на этом слове еще и тем, что отправляет его, читателя, именно от этого слова к примечанию, которое по существу ничего не значит. Просто Пушкин считает необходимым подчеркнуть, закрепить в языке новое слово. Слово dandy Пушкин переводит в примечании как франт. Но франт — тоже нерусское слово. Так и видится насмешливость Пушкина: попробуйте обойтись без иностранного слова! То же — примечание 3: к слову боливар дается «пояснение» — шляпа a la Bolivar.

    Только одно примечание к иностранному слову является собственно лингвистическим примечанием — 44. В восьмой главе Пушкин пишет:

    И ныне музу я впервые

    На светский раут (44) привожу...

    Слово раут графически не выделено, но к нему дано примечание: «rout — вечернее собрание без танцев, собственно значит толпа», то есть специально оговорено иностранное (английское) происхождение общеупотребительного слова.

     

    Не менее интересны и два открыто полемических замечания в восьмой главе. Пушкин пишет о Татьяне-княгине:

         Она казалась верный снимок

         Du comme il faut... (Шишков,

                               прости:

         Не знаю, как перевести).

     

    И дальше, в унисон с предыдущим замечанием:

         Никто бы в ней найти не мог

         Того, что модой самовластной

         В высоком лондонском кругу

         Зовется vulgar. (Не могу...

    XVI

    Люблю я очень это слово,

    Но не могу перевести;

    Оно у нас покамест ново...)

    Интересны эти два пограничных замечания тем, что оба они об одном и том же, подчеркивают одну и ту же черту в княгине: Татьяна... — comme il faut. Как же так: Пушкин — и вдруг такая непростительная тавтология в характеристике героини! Но это преднамеренная «тавтология». Если бы Пушкин ограничился одним французским фразеологизмом, попытки осознанного решения в романе вопроса формирования национальной русской лексики не было бы. Французский язык был языком высшего света, и французское выражение для современников Пушкина в таком контексте было вполне естественным. Все дело в том, что, полемически останавливая внимание на распространенном выражении, Пушкин тем самым сначала подчеркивает, что это общеупотребительное французское словосочетание для русского языка отнюдь не обычно, но тем не менее иначе не скажешь. А затем, давая тут же его английский антоним, показывает возможности развития русской лексики на «широком» общеевропейском фоне. Это не галломания и не англомания. Это сознательная постановка вопроса о путях развития национального языка, утверждение, что один из источников его богатства — связь с другими языками. Таким образом, Пушкин не только утверждает в своем романе правомерность существования иностранной лексики в русском языке, но и сознательно вводит в языковую практику новые иностранные слова. Кроме того, если говорить, что «Евгений Онегин» — «энциклопедия русской жизни» (Белинский), то нельзя умолчать о том, что Россия в своем экономическом развитии в пушкинские времена тяготела к Англии, что и было отмечено Пушкиным: если проследить, на каких иностранных словах акцентирует поэт внимание читателя, то окажется, что это по большей части английские слова. Вот еще, по-видимому, почему Пушкину так важно рядом с традиционным французским словосочетанием показать возможность выражения той же мысли, но с введением нового, английского слова.

    Необходимо остановиться и на том, что Пушкин в употреблении иностранной лексики в романе делает попытку стилистически обособить в общенациональном языке язык художественной литературы. В XXXI строфе седьмой главы Пушкин перечисляет «домашние пожитки», которые Ларины берут с собой в Москву:

         Кастрюльки, стулья, сундуки,

         Варенье в банках, тюфяки,

         Перины, клетки с петухами,

         Горшки, тазы et cetera,

         Ну, много всякого добра.

    Употребление латинского выражения в столь необычном для пушкинских времен контексте, несомненно, имело целью «организацию» специального литературного приема с по-мощьюлзыковых средств. Неожиданное соседство «иностранца» с русским просторечием придавало тексту юмористическую окраску. Тем самым Пушкин расширял стилистические возможности художественной речи.

    «Стилистическая окраска слова для Пушкина сама становится изобразительным средством. Именно такое применение стилистических средств и характерно для дальнейшего развития литературы вплоть до наших дней», — писал Б.В. Томашевский (3).

    В мою задачу не входит исследование вопроса об употреблении Пушкиным иностранных слов в романе «Евгений Онегин». Я останавливаюсь лишь на специально выделенных иностранных словах. И тут оказывается, что выделена лишь незначительная часть иностранных слов. Это свидетельствует о том, что выделение некоторых иностранных слов есть определенный осознанный прием Пушкина, который помогает ему поставить и решить один из острых вопросов современности. В 30-е годы споры о языке уже сходят на нет, очевидно, этап становления общенационального языка в целом завершается. Но в 20-е годы литературная критика пронизана полемикой на языковые темы, и этот момент современности нашел свое отражение в романе «Евгений Онегин».

    Пушкина серьезно волновала также проблема употребления простонародных, исконно русских слов в литературном языке. Это был столь же животрепещущий вопрос, как и вопрос о заимствованных словах. Для Пушкина он важен еще и как вопрос о соотношении иностранных и простонародных слов в общенациональном языке. И поэт не только вводит простонародные слова в свою литературную речь, но и теоретически обосновывает в романе «законность» употребления их в литературном языке. В описании сна Татьяны есть такие строки:

    Лай, хохот, пенье, свист и хлоп,

    Людская молвь и конский топ! (31)

    Примечание 31 — блестящий лингвистический этюд, раскрывающий пушкинский талант яркого публициста-полемиста в сочетании со строгостью и четкостью научной аргументации: «В журналах осуждали слова: хлоп, молвь и топ как неудачное нововведение. Слова сии коренные русские. "Вышел Бова из шатра прохладиться и услышал в чистом поле людскую молвь и конский топ" (Сказка о Бове Королевиче). Хлоп употребляется в просторечии вместо хлопание, как шип вместо шипения:

    Он шип пустил по-змеиному.

    (Древние русские стихотворения).

    Не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка» (5,168).

    Обращает на себя внимание и сама аргументация. Пушкин доказывает правомерность употребления простонародных слов в национальном литературном языке тем, что эти слова распространены в народной речи, то есть опирается на народную (отшлифованную веками, фольклорную) речь как на основного «законодателя» в организации литературного языка.

    Остается сказать еще несколько слов о суждениях Пушкина о языке, включенных в сюжетный текст романа. Это рассуждение об имени Татьяны (вместе с примечанием 13), в котором Пушкин утверждает «право» простонародных слов на жизнь в литературной речи. И тут очень интересно ироническое замечание:

    Нам просвещенье не пристало,

    И нам досталось от него

    Жеманство, — больше ничего.

    Это глава вторая. Она была написана между 23 октября и 8 декабря 1823 г. К первым числам декабря этого года относится и уже цитированное письмо Пушкина Вяземскому. XXIV строфа второй главы, выходит, дополняет и уточняет суждение, высказанное в письме Вяземскому. Утверждение «некоторой библейской похабности» не перечеркивает связей русского языка с европейскими, оно направлено против карамзинской крайности рафинированного «нового слога».

    Далее, строфа XXVI третьей главы о том, что Татьяна по-русски плохо знала, / Журналов наших не читала / И выражалася с трудом/На языке своем родном. Попутно Пушкин замечает:

    Доныне гордый наш язык

    К почтовой прозе не привык.

    Третья глава была окончена в октябре 1824 г., а в июне 1825 г. поэт заметил в одной из своих критических статей: несмотря на то что «как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими», «метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны» (7, 20, 23). Это суждение Пушкина свидетельствует о том, что несколькими месяцами ранее он с горечью констатировал в своем романе, что в России еще нет общенационального языка. Эта мысль особенно подчеркивается тем, что Татьяна — положительная героиня, «милый идеал» поэта. Пушкин никак не может «высмеивать» или «обличать» Татьяну за незнание родного языка. Он с болью показывает реальное положение вещей в России: отсутствие общенационального языка. Однако эта же строфа говорит и о том, что Пушкин осознает свою роль в формировании русского языка:

    Родной земли спасая честь,

    Я должен буду, без сомненья,

    Письмо Татьяны перевесть.

    Отсюда делаем и второй вывод. Без сомненья, русский человек, по мнению Пушкина, должен изъясняться на русском, а не французском языке. В той же статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова», которая только что цитировалась, есть и такая мысль о русском языке: «В царствование Петра I начал он примерно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов» (7, 21). Эти слова Пушкина-критика (и ученого) поясняют, почему Пушкин-поэт, решая в своем романе вопрос о русской лексике, останавливает внимание читателя именно на иностранных и простонародных словах. Противоестественно стремление изолировать Россию от общеевропейского «просвещенья», однако столь же противоественна и «мода» на иноязычную лексику, ибо «не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка».

    Итак, если согласиться с формулой Белинского: роман «Евгений Онегин» — «энциклопедия русской жизни», — то следует признать, что в своем романе Пушкин должен был затронуть все сколько-нибудь важные вопросы общественной жизни, волновавшие его современников. Одним из таких вопросов был вопрос об общенациональном языке. Пушкин решает его в полемическом плане, используя три основных приема: графическое выделение нужных слов, тенденциозные примечания (которые составляют неотъемлемую часть содержания романа) и прямые полемические замечания, направленные как против школы Шишкова, так и против школы Карамзина (хотя имя Карамзина и не названо).

     

    1    Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. X. —Л., 1979. — С. 62. (Далее ссылки в тексте с указанием тома и страницы.)

    2    Кстати, замечено, что многоточие вместо строф и нумерация «недостающих» строф не означают пропущенных строф, а являются своеобразной графической особенностью композиции романа.

    3 Томашевский Б.В. Стилистика и стихосложение. — М., 1959. — С. 60.

     

    «Русская словесность» . – 2011 . - № 1 . – С. 54-58.

     





    © 2006 - 2018 День за днем. Наука. Культура. Образование